Сергей Недоруб 
Ханхото

Аннотация

Великий Договор был важнейшим соглашением между Светом и Тьмой.
Но не первой попыткой.
Примечания автора:
По мотивам цикла Сергея Лукьяненко "Дозоры".

Сергей Недоруб
Ханхото

Первое, что я слышу – всплески воды. Легкие волны орошают скалы, чтобы отступить обратно и тут же совершить новый поход, словно вода хочет залезть повыше, познакомиться с другими стихиями. В этом месте все не так, как кажется.
Я открываю глаза. Высокие стебли неведомых растений колышутся на ветру. Из-за них почти не видны люди, стоящие ко мне спинами и смотрящие вперед.
Делаю шаг, необыкновенно маленький. Смотрю на себя. Поднимаю ладони, принадлежащие ребенку. Девочке.
– Сид, малышка моя, – ко мне наклоняется лицо родной женщины. Так выглядят те, кто не знали ничего, кроме войны, и ищут успокоения в ребенке, пока не настанет вечный покой. – Тебе не видно? Смотри.
Ее слова я понимаю, хотя язык незнаком.
Женщина поднимает меня, и я с опаской гляжу на оставшуюся внизу траву. Головы суровых мужчин впереди теперь на одном уровне со мной, и я могу рассмотреть их костюмы. Ничего, что привязывало бы их к эпохе или народности. Обвязанные вокруг крепких тел грубые куски ткани, скрепленные ремнями, поясами и шнуровкой. У одного на голове – остроконечный шлем, еще двое в квадратных шапках из кожи черного козла. Я чувствую запахи. Некоторые из них не могу разобрать.
Мужчины вооружены сталью – на поясах и за спинами закреплены закаленные в боях кривые мечи. С рукояток свисают петли с шариками из самых разных материалов – кость, желудок лягушки, глаз сокола. От амулетов исходит Сила.
Иные.
Знаю это, потому что есть вещи, которые со мной с рождения. Знаю про Свет и Тьму, знаю про их вечное противостояние. Знаю имена всех, кого вижу, потому что они – свои. Мы не единое племя, не единый род. Мы – выжившие из противоборствующих племен, которые объединились в попытке сделать нечто безумное. Пробую прочитать ауру и не могу, а затем сама попытка исчезает из памяти. Я не могу читать ауру. Я – не Иная.
Смотрю на женщину, которая меня держит. Мать. Энергия заботы эманирует так, что слегка ноют зубы. Мама – Иная.
Один из мужчин поворачивается, показывает на воду.
– Плывут, – говорит он. – Они смогли.
Воины начинают обмен быстрыми фразами. Я не могу его опознать наречие, но понимаю смысл. Местами услышанное вовсе не является языком – мой разум воспринимает его как устную речь. Фигуры мужчин слегка расплываются, чтобы снова обрести четкость. Детали их одежды быстро меняются, и я понимаю, что им не хватает красок. Здесь они есть, и все же история их не сохранила.
Открываю рот, чтобы задать вопрос, но чувствую сопротивление. Этот мир не позволяет мне вмешиваться.
– Дочка, не егози, – ласково произносит женщина. – Глянь туда. Видишь? Лодочка плывет.
Не могу утверждать, что она сказала именно так. Я понимаю суть ее речи лучше любых слов. Ощущаю смысл и истину лучше, чем на любом слое неизвестного мне Сумрака.
Вот откуда здесь всплеск волн. Лодка показывается из тумана. Сидящим в ней Иным приходится грести против течения.
Смотрю на место, где мы находимся. Поле зрения необыкновенно широкое, словно у меня глаза на затылке. Понятие расстояния искажено. Но я могу видеть, что мы на небольшом мысе, за нами – исчезающая тропинка. За ней не туман, нет, – напротив, там живой мир, превратившийся в мешанину из змеившихся ввысь деревьев, печного дыма, конских силуэтов. Стоит мне сфокусировать взгляд на чем-то, как оно растворяется, пропадает, будто приказывая не отвлекаться от главного. И я снова смотрю на лодку.
Она огромная. В ней сидят четверо гребцов, но поместиться могут человек столько, сколько у меня пальцем на руках и ногах. Вроде бы я знаю это число, но не могу вспомнить. Или, точнее, еще не могу. Считать до четырех я вот умею. Мой возраст. Протягиваю пухлую ладошку, сгибаю большой палец. Мама смеется и поднимает меня выше.
С лодки бросают конец веревки, который хватает один из мужчин.
– Галаш, мы смогли, – говорит тот, кто перебрасывал веревку, и в его голосе то ли радость, то ли плач. – Надо спешить. Култук продлится недолго.
Мужчины испускают радостные возгласы. Перепрыгивают в лодку.
– Пойдем, Сид, – зовет мама.
Она без труда запрыгивает в лодку со мной на руках. Ее сильные ноги, сокрытые широким подолом, легко держат равновесие. Тут я замечаю, что мама одета как воин – в мужскую одежду. У нее нет меча, но у бедер висят две ветки. Боевые жезлы Светлой.
– Айзере, – произносит светловолосый гребец, сидящий ближе всех к нам. – Зачем ты взяла дочь с собой?
– Мне некому ее оставить, Ратибор, – отвечает мама. – Она не сможет одна.
Ратибор чуть улыбается. Вижу, как он с трудом шевелит губами. Ему трудно улыбаться из-за толстого шрама, наискось разрезающего его лицо. Он получил его в битве с кем-то, кто тоже сейчас гребет с нами в лодке. С чужеземцами не поступают иначе. И тем, кто так делает – чужеземцы отвечают тем же. Я уже не знаю, кто был чужеземцем в этих краях – Ратибор, или моя мама Айзере с ее народом. Не знаю, кто из них выучил чужой язык. Знаю лишь, что лодка только одна, и она не поплывет без общей работы.
В центре лодки громоздится бочка, надежно закрепленная канатом с двух сторон. Мужчины смотрят на нее почтительно, стараются не сидеть слишком близко, хотя их к ней тянет. Они начинают грести. Мама держит руль, направляя скользящий по волнам лодку – кусок искусно обработанного промасленного дерева. Лодка очень простая, словно ее срубили наспех, чтобы везти эту бочку – зато рулевой рычаг в умелых маминых руках превосходит по ценности лошадиные стремена. Знаю, что люди подобный руль изобретут еще не скоро, и эта мысль тоже пропадает. Здесь только прорицатель может сказать, что случится. Если ему позволит Сумрак.
Мы плывем несколько вздохов, но я вижу, как почти стемнело. Култук – уносящий нас на север поток, – уже почти стих.
– Смотри, Сид, – говорит Айзере, показывая вдаль. – Это он. Это наш остров.
Перед нами вырастает громадный кусок зловещей земли, лодка утыкается в глину. Мужчины спрыгивают и закрепляют ее за вбитые колышки.
На этом острове я никогда не была. Он меньше и угрюмее, чем другие клочки суши, на которых мама и остальные проливали кровь, свою и чужую. Все другие земли давно поделены между племенами людей, но я знаю, что за них сражались только две истинные стороны. Свет и Тьма.
И только этот остров они поделить не смогли. Отправляли корабли, полные свирепых воинов-людей, чтобы те заняли берег. Круговые ветра не давали приблизиться к берегу. Разбивали корабли в щепки, отдавая еще живых гребцов на пожирание водам озера. Этот остров не был предназначен для людей, приходили ли они с миром или с мечом. Сюда могли попасть только Иные, с разных сторон. Иные, которым предстояло выйти из-за спин людей и встретиться лицом к лицу.
Но и они не смогли бы попасть на остров путем битвы. Свет повелевал ветрами. Тьма вершила течения вод. До этого они пользовались своей мощью лишь в целях войны – пока не поняли, что им надо действовать вместе. Только союз Света и Тьмы позволил бы объединить усилия стихий, чтобы одинокий корабль сумел попасть на остров.
Светлые и Темные объединили Силу и создали култук. Союз ветра и воды, единое течение. И оно привело нашу лодку к этому острову.
Я стою на берегу, не помня, когда меня успели перенести. Вижу, как Иные перерубают топорами опутывающие бочку канаты и переносят ее на серый песок, чтобы приступить к разрушению самой бочки. Они не отбивают крышку – вместо этого вскрывают деревянное чрево, вытаскивая наружу вторую бочку – меньшую. По песку катится широкий обруч. Он выкован из красного булата, чтобы сдерживать то, что хранится внутри.
Иные показывают сильное волнение. Те, кто спешно работают топорами, просто стискивают зубы и ничего не видят вокруг. Оставшиеся ходят по песку, часто дыша. Раскрытые глаза слезятся надеждой. Один снимает шапку, окунает голову в холодные воды. Другой медленно режет свою ладонь длинным, как конский хвост, кинжалом, и таким же изогнутым. По клинку струится бурая кровь.
Я знаю, что с ними. Мне не испытать подобного волнения.
Это – Сила. Она сочится отовсюду, окутывает остров. Ее источник – внутри привезенных бочек, их несколько, и каждая содержит внутри себя другую. На песке постепенно вырастает куча обрубков из старого вяза. Все новые и новые обручи катятся по песку, они все меньше, и я уже вижу на них гнутые прожилки стали. Чтобы сделать обручи для бочек, переплавили столько мечей, сколько полегло мужчин в последних сражениях. В очередной битве Света и Тьмы погибли почти все, кто жил возле озера на расстоянии одного дня полета ветра. Так сказал старый Асмет, который не дожил до возведения печей для волшебного булата. Бочки много ночей настаивались в корытах с зельями рыжеволосой Сабиры, заговаривались монотонным пением однорукого Мирона, и выдерживали даже заклинания жестокого Табая, вплоть до вызываемой им золотой змеи, хлещущей заколдованные доски из вяза и все больше впадающей в ярость, грозящей сожрать своего хозяина…
– Все сделано, – говорит крепкий Хафиз, в кафтане из бараньей шерсти на голом торсе. Шея украшена витками потрепанной шелковой веревки со вдетым в мраморную оправу сугилитом. Хафиз держит в руках содержимое последней бочки, которая, уже разломанная, не больше моей головы.
И это содержимое – гребень для расчесывания волос.
Амулет с Силой. Самый сложный, невыносимо трудный в изготовлении. Он содержит в себе покоренную мощь Сумрака. Этот гребень – источник могущества. Однако те, кто это могущество в него заключал, вынесли с собой лишь боль и смерть.
И я знаю, что сейчас, когда амулет извлекли из вязового хранилища, он неизбежно распространит Силу вокруг, насытив ею остров. Нет способа эту Силу обуздать, кроме как через ласку и строгость, любовь и жестокость, Свет и Тьму. Над созданием каждой бочки работал Иной. И на разрушение каждой бочки тоже нужен был Иной. Все, кто были здесь, взяли на себя освобождение амулета.
Все, кроме Айзере. У мамы другая роль.
– Сид, любовь моей жизни, – мама наклоняется ко мне, и морщины на ее лице – словно годами проторенные слезинками канавки. – Сид, послушай меня. Я хотела подарить тебе весь мир. Но я не смогла. Все, что могу подарить тебе сейчас – этот остров. Он будет твоим, Сид. Когда все закончится, мы построим здесь дом. Но это будет после. Сейчас я хочу, чтобы ты услышала, что я скажу. Сид, я ненадолго стану другой. Я возьму этот гребень, сломаю его, и буду не такой, как раньше. Это пройдет, Сид. Ты просто подожди, девочка. Я обязательно вернусь.
Мама берет гребень у Хафиза, подносит его ко мне. Я не Иная, но чувствую легкое покалывание – волосы на голове тянутся к гребню, в то время как мама делает несколько ласковых касаний, расчесывая их.
– Я люблю тебя дочка, – говорит она, отходит чуть дальше и ломает гребень.
Руки Ратибора оттаскивают меня. Мужчины отступают чуть назад. Маму окутывает облако Силы, светящей во все стороны неведомыми красками. Она закрывает глаза, открывает снова – и они уже другие.
– Сумрак чувствует ветер, – произносит мама незнакомым голосом. Он сложен многократно, словно булат, и так же скован из обилия голосов развоплощенных Иных.
Ратибор протягивает к ней жилистые руки.
– Приветствую тебя, Ханхото, хранительница Сумрака, – говорит он. – Иные Света и Тьмы взывают к тебе, чтобы просить об одобрении нашего союза.
Стоящая перед ним женщина смотрит каждому в глаза, и в этих глазах – забвение. В них не осталось ничего от матери. Моя мать – внутри меня, с ее взором, любовью и последней просьбой.
– Какой союз заключили Свет и Тьма? – спрашивает Ханхото.
Вперед выступает грузный Балхан. Одежда из обожженного и порванного алтабаса все еще выдает в нем бывшего торговца. Сейчас от его страстей осталась лишь жажда обратить время вспять, что никакому Иному не дано.
 – Темные Иные заключают со Светлыми Иными мир, – говорит он, и в его словах чувствуется яд неискренности. – На каждое действие Тьмы отныне Свет получает право на ответное действие. Тьма будет свидетелем моих слов.
Балхан поднимает толстые ладони, которые струятся темными песчинками. Половина мужчин склоняет головы в знак согласия. Ханхото переводит взгляд на Ратибора.
– Светлые Иные заключают с Темными Иными мир, – говорит Ратибор, и в его словах сквозит легкое презрение. – На каждое действие Света отныне Тьма получает право на ответное действие. Свет будет свидетелем моих слов.
Из мозолистых ладоней Ратибора бьют светлые огоньки, и вторая половина мужчин тоже склоняет головы вслед за первой. И хором они произносят:
– Мы решаем за время!
Ханхото разводит руки в стороны, ладонями вверх. Одна мрачнеет Тьмой, вторая сияет Светом.
– Сумрак услышал вашу просьбу, – говорит Ханхото бесконечностью голосов. – Сумрак чувствует фальшь в ваших словах. Торговец ждет продолжения войны, чтобы увеличить поживу. Кузнец ищет право мести за сожженный дом. Рыбак истощает озеро, добывая рыбу Силой. Гончар разрушает землю, выжимая глину из недр. Все, кто стоит здесь сейчас, хоть Свет, хоть Тьма, говорят о союзе, но каждый преследует свою цель. И в душе каждого – зависть, злоба, похоть и глупость. У всех, кроме тебя.
Ханхото смотрит на меня.
– Девочка, которая просто ждет, когда вернется мама, – звучит ее голос. – Эти мужчины уничтожили возможность ее возвращения. Ибо за попытку обмануть Сумрак идет расплата. Но желание твоей матери я исполню. Отныне этот остров – твой, маленькая Сид. И ваша судьба будет общей.
Глас Сумрака, Ханхото, вытаскивает боевые жезлы.
– Расплата, – повторяет она.
Вздрогнув, Балхан пятится назад. Ханхото направляет на него жезл – и Темный падает, пораженный Танатосом.
Мужчины испускают единый вопль, выстраиваются в боевой клин посреди разбитых бочек. Вспыхивают Светлые и Темные щиты. Хафиз крутит кривым мечом мельницу – клинок насыщается множеством огненных нитей. Он нападает на ту, кто в теле моей мамы, и ему на помощь устремляется Ратибор.
Я кричу, глядя, как знакомые нежные руки Ханхото рубят на части Иных, отсекая конечности, вспарывая животы, сокрушая кости. Песок орошается кровью, которую смывает всеядная вода озера. Сломанный гребень дрожит, испуская беспощадную Силу, которая питает Ханхото, превращает жезлы в рассекающие клинки, против которой не могут устоять сильнейшие воины, пережившие множество сражений. Остаток Силы уходит в глубины острова – и он сотрясается, из его недр раздается ужасающий рев.
Мне под ноги катится голова в шлеме. Я отхожу назад, не в силах издать ни звука. Налетевший поток ветра разбивает лодку в щепки об остекленевший песок. Земля дрожит так, что я падаю, чувствуя, как меня начинает затягивать теплая глинистая масса. Остров перемешивается в кисель из земли, глины и песка.
Безжизненные, разрубленные, истерзанные тела Иных валяются повсюду. Они проваливаются в распоротую твердь, куда тут же устремляется вода. Ханхото стоит передо мной, расставив жезлы в стороны, и с них капает багряная жидкость.
– Сумрак отвечает отказом, – говорит она и прикладывает оба жезла к своей голове. Один испускает Тройное Лезвие, второй – Копье Света. Мгновение – и моя мама безжизненно лежит на песке, который тут же начинает затягивать ее тело. Я не смотрю – жмурюсь и кричу изо всех сил. Меня некому услышать.
Мой остров в последний раз огрызается, раскалываясь на части. Налетевший кусок скалы придавливает меня, отправляя в неистовствующие воды озера. Последнее, что я вижу в своей жизни длиной в четыре пальца – мирно плавающий в глубинах осколок вяза.